Неточные совпадения
Вообще же в эти последние дни он и сам как бы старался убежать от ясного и полного
понимания своего положения; иные насущные факты, требовавшие немедленного разъяснения, особенно тяготили его; но как рад бы он
был освободиться и убежать от иных забот, забвение которых грозило, впрочем, полною и неминуемою гибелью в его положении.
Не замечать этого она не могла: и не такие тонкие женщины, как она, умеют отличить дружескую преданность и угождения от нежного проявления другого чувства. Кокетства в ней допустить нельзя по верному
пониманию истинной, нелицемерной, никем не навеянной ей нравственности. Она
была выше этой пошлой слабости.
Ольга довоспиталась уже до строгого
понимания жизни; два существования, ее и Андрея, слились в одно русло; разгула диким страстям
быть не могло: все
было у них гармония и тишина.
Он не навязывал ей ученой техники, чтоб потом, с глупейшею из хвастливостей, гордиться «ученой женой». Если б у ней вырвалось в речи одно слово, даже намек на эту претензию, он покраснел бы пуще, чем когда бы она ответила тупым взглядом неведения на обыкновенный, в области знания, но еще недоступный для женского современного воспитания вопрос. Ему только хотелось, а ей вдвое, чтоб не
было ничего недоступного — не ведению, а ее
пониманию.
Вронский в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею частью встречал в мужчинах какое должно
понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно», в чем состояло это
понимание, и он и они
были бы в большом затруднении.
И точно так же, как праздны и шатки
были бы заключения астрономов, не основанные на наблюдениях видимого неба по отношению к одному меридиану и одному горизонту, так праздны и шатки
были бы и мои заключения, не основанные на том
понимании добра, которое для всех всегда
было и
будет одинаково и которое открыто мне христианством и всегда в душе моей может
быть поверено.
Это
было выше его
понимания.
Пребывание в Петербурге казалось Вронскому еще тем тяжелее, что всё это время он видел в Анне какое-то новое, непонятное для него настроение. То она
была как будто влюблена в него, то она становилась холодна, раздражительна и непроницаема. Она чем-то мучалась и что-то скрывала от него и как будто не замечала тех оскорблений, которые отравляли его жизнь и для нее, с ее тонкостью
понимания, должны
были быть еще мучительнее.
Как ни низко он ценил способность
понимания искусства Голенищевым, как ни ничтожно
было то справедливое замечание о верности выражения лица Пилата как чиновника, как ни обидно могло бы ему показаться высказывание первого такого ничтожного замечания, тогда как не говорилось о важнейших, Михайлов
был в восхищении от этого замечания.
Лишившись собеседника, Левин продолжал разговор с помещиком, стараясь доказать ему, что всё затруднение происходит оттого, что мы не хотим знать свойств, привычек нашего рабочего; но помещик
был, как и все люди, самобытно и уединенно думающие, туг к
пониманию чужой мысли и особенно пристрастен к своей.
Она знала, что в области политики, философии богословия Алексей Александрович сомневался или отыскивал; но в вопросах искусства и поэзии, в особенности музыки,
понимания которой он
был совершенно лишен, у него
были самые определенные и твердые мнения.
Видите ли: хоть я и заявил выше (и, может
быть, слишком поспешно), что объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, но вижу, что нечто все же необходимо уяснить для дальнейшего
понимания рассказа.
Ракитин удивлялся на их восторженность и обидчиво злился, хотя и мог бы сообразить, что у обоих как раз сошлось все, что могло потрясти их души так, как случается это нечасто в жизни. Но Ракитин, умевший весьма чувствительно понимать все, что касалось его самого,
был очень груб в
понимании чувств и ощущений ближних своих — отчасти по молодой неопытности своей, а отчасти и по великому своему эгоизму.
Это
была, конечно, лишь дурная привычка дурного тона, свидетельствовавшая о низком воспитании, о пошло усвоенном с детства
понимании приличного.
Если прямо сказать, то
был он человек довольно-таки необразованный и даже беспечный в ясном
понимании пределов своей административной власти.
Есть два
понимания трансцендентного: или Бог, как трансцендирование моей ограниченности, или как таинственная, актуальная бесконечность, предполагающая отчужденность человеческой природы, ее внебожественность.
Коллективизм
есть ложное
понимание общения и общности людей.
Понимание действия Промысла Бога в этом мире зла и страдания должно
быть переоценено.
Тот хаос, в который сейчас ввергнут мир и за ним мысль, должен
был бы привести к
пониманию неразрывной связи истины с существованием Логоса, Смысла.
Не только сознание утонченно развитое, но и сознание более элементарное и мало развитое, должно
быть обеспокоено таинственным учением о Промысле,
пониманием Бога, как Господина и Управителя этого мира.
Поминание Бога, как самодостаточного и бездвижного существа,
есть ограниченная и отвлеченная рациональная мысль, такое
понимание не дано в духовном опыте, в котором отношения с Богом всегда драматичны.
Только настоящее
понимание может
быть освобождающим, оно избавляет от давящих отрицательных чувств, и следует вникнуть и нам, русским, и полякам, почему русской душе всегда так трудно
было полюбить душу польскую, почему польская душа с таким презрением относилась к душе русской?
Монизм
есть всегда возврат к языческому
пониманию государственной власти, дуализм же имеет христианское происхождение, он укреплен кровью мучеников.
В широких философских наивных кругах торжествует релятивизм и историзм, в которых
есть доля правды по сравнению со старым статическим
пониманием истины, но
есть еще большая доля коренной лжи.
Уже
было сказано о различии античного и нового
понимания свободы.
Но это никак не может
быть оправдано материалистическим
пониманием истории.
Так понимала жизнь Маслова, и при таком
понимании жизни она
была не только не последний, а очень важный человек.
«У него
есть и вкус, и
понимание! — думал опять Райский, — уж не артист ли он, да притаился?»
На лице его можно
было прочесть покойную уверенность в себе и
понимание других, выглядывавшие из глаз. «Пожил человек, знает жизнь и людей», — скажет о нем наблюдатель, и если не отнесет его к разряду особенных, высших натур, то еще менее к разряду натур наивных.
Вопрос поставлен
был так: представляет ли свет, осиявший Христа на Фаворе и виденный апостолами, прямое действие Божие, Его «энергию» (ενέργεια), несозданную и вечную, или же он
есть только чувственное знамение в доступной для грубого
понимания учеников форме?
Соответственно такому
пониманию язычества, роль иудейства определяется Шеллингом преимущественно отрицательными чертами, как не-язычество, «gehemmtes Heidenthum» [Застенчивое («стеснительное») язычество (нем.).]. «Иудейство никогда не
было собственно чем-нибудь позитивным, оно может
быть определено или как подавленное язычество, или же как скрытое христианство, и именно это промежуточное положение (diese Mitte)
было для него гибельным.
Если воплощение души
есть зло или некое метафизическое faux pas [Промах, оплошность (фр.).], случайность, то в результате его даже в благоприятном случае, хотя и не получается для души ничего дурного, но и ничего положительного [Впрочем, в этом отношении суждения Плотина не всегда согласуются между собой: несмотря на то, что жизнь воплощенной души
есть зло, она проходит в ней род практических упражнений в добродетели, учится, и это
понимание земной жизни роднит Плотина с… теософией.
— С веры начинается всякое
понимание, обладание верой
есть высшая добродетель души (лат.).
Сторонникам подобного
понимания мифа не приходит даже на мысль такой простой, а вместе с тем и основной вопрос: чем же
был миф для самих мифотворцев, в сознании которых он зарождался, что они сами думали о рождающемся в них мифе?
Поэтому материалистическое
понимание его мысли, такая ее reductio ad absurdum,
было бы с гневом и негодованием отвергнуто нашим мыслителем, который, предвидя ее возможность, ее заранее боялся.
29, col. 598.]. «В Боге нет неведения, ибо Его неведение, напротив,
есть неизреченное
понимание…
Это признание для теоретического разума может
быть названо гипотезой, а по отношению к
пониманию объекта, данного нам путем морального закона (высшего блага), значит по отношению к потребности в практическом направлении, верой и притом верой чистого разума, ибо только чистый разум (как в его теоретическом, так и в практическом применении)
есть тот источник, откуда оно возникает» (Кант. Критика практического разума, пер.
Общее содержание отрицательного богословия, развиваемого преимущественно в первой и отчасти во второй книге «De divisione naturae», основного трактата Эриугены, последний определяет так: в нем выясняется, что «Бога Ничто из всего, что существует и чего не существует, не выражает в Его сущности, что и сам Он совершенно не знает, что Он
есть, ибо Он никоим образом не может
быть определяем по величине или свойству, ибо ничто не подходит к Нему и сам Он ничем не постигается, и что сам Он в том, что существует и не существует, собственно говоря, не выражается в самом себе, — род незнания, превосходящий всякое знание и
понимание»***.
Наше
понимание объективного времени
будет существенно различаться в зависимости, напр., от того, принимаем ли мы учение о перевоплощении душ, т. е. о неоднократном повторении жизни одних и тех же существ, или нет; далее, видим ли мы мистический центр мировой истории в событии боговошющения или в чем-либо другом.
При таком
понимании бог не
есть еще то последнее, далее чего нельзя уже проникнуть, напротив, можно, а потому и должно прорваться за бога, совлечься не только мира, но и бога, «Gottes ledig werden» [Освободиться от Бога (нем.).] (Эккегарт).
Символика пророческих «мифов» делает их
понимание затруднительным, а до времени «распечатания» пророческих книг даже и невозможным без особого озарения духовного, но принципиально надо признавать за ними не условное, а безусловное значение, они не
суть probabilia [Вероятности (лат.).], а голос вечности, раздающийся во времени.
В вечной же основе тварности самого различия между свободой и необходимостью, имеющего полную реальность для твари, вовсе нет, она трансцендентна свободе-необходимости [Таким образом, получается соотношение, обратное тому, что мы имеем у Канта: у него свобода существует только для ноумена и ее в мире опыта нет, а всецело царит необходимость; по нашему же
пониманию, свобода существует только там, где
есть необходимость, т. е. в тварном самосознании, ее нельзя приписать вечности, как нельзя ей приписать и необходимости.].
Вообще «философия» в отвлеченном, а потому и притязающем на абсолютность
понимания — рационалистический имманешизм в отрыве от цельности религиозного духа,
есть специфически германское порождение, корни свои имеющее в протестантизме.
Однако сколько бы ни
были они далеки в теоретической философии, в
понимании природы веры они сближаются.
Из нашего
понимания религиозной философии, как вольного художества на религиозные мотивы, следует, что не может и не должно
быть одного канонически обязательного типа религиозной философии или «богословия»: догматы неизменны, но их философская апперцепция [Апперцепция — здесь: восприятие.] изменяется вместе с развитием философии.
Его νους, идеальный организм идей-форм, в идеальной материи имеющий для себя «подставку»,
есть, по нашему
пониманию, не что иное, как София, или же в известном смысле то же самое, что и платоновский мир идей.
Мы считаем такое
понимание весьма односторонним, за него
была покарана еще философия Гегеля, притязавшая философски дедуцировать все эмпирическое бытие и обанкротившаяся на этом притязании (от него
был свободен, до известной степени, даже философский отец имманентизма Кант, утверждавший непознаваемую Ding an sich [Вещь в себе (нем.) — термин философии И. Канта.], которая
есть не что иное, как объект мышления, ему неадекватный).
Прежде всего следует отстранить распространенное
понимание мифа, согласно которому он
есть произведение фантазии и вымысла.
Связь культуры с культом
есть вообще грандиозного значения факт в истории человечества, требующий к себе надлежащего внимания и
понимания.
При таком
понимании пола самым центральным проявлением греха является зачатие, от которого человек рождается, а первоначальная сущность первородного греха
есть половая похоть, — змий возбудил в
Еве блудное разжение.